Три ночи с рекордером и что из них уцелело

Шестого, седьмого и девятого июня я выходил с рекордером после полуночи. Записал в сумме четыре часа двадцать минут. В работу пошло примерно две минуты, и это, судя по всему, нормальная пропорция.

Первая ночь была тёплая, около девятнадцати, без ветра, идеально для наружной записи и совершенно бесполезно по содержанию. Я полтора часа ходил вдоль Обводного и писал воду, машины и собственные шаги. Дома выяснилось, что воды на записи практически нет: у канала ровный низкочастотный гул от моста, который съедает всё остальное, а сам звук течения слышно, только если сунуть микрофон вниз, чего я не сделал.

Вторая ночь спасла всю затею. Началась гроза, я спрятался в арке во дворе на Курляндской и там услышал вентиляционную шахту. Она гудела ровно, около шестидесяти двух герц, с медленным биением примерно раз в две секунды, как будто внутри что-то не отбалансировано. Писал двадцать восемь минут, пока не сел на корточки окончательно и не затекли ноги. Это лучшее, что у меня есть за июнь.

Из этого гула вышел пэд для вещи, которую я сейчас доделываю. Ничего сложного не делал: вырезал четыре секунды без биения, растянул, поставил снизу и добавил один резонансный фильтр, который еле заметно ходит. Машинный пэд, который стоял там раньше, выкинул, потому что рядом с шахтой он звучал как пластик.

Третья ночь была разведкой: я специально пошёл в гаражи за Днепропетровской, где гулкая жестяная крыша, и записывал по ней дождь. Сорок минут. Всё выбросил. Дождь по жести это готовый звук, у него уже есть характер, настроение и, к сожалению, репутация. Куда его ни поставь, он будет звучать как заставка. Мне нечего к нему добавить, и он ничего не хочет от меня.

Разбирал я всё это два вечера, и вот что понял про разбор. Слушать четыре часа подряд бессмысленно, после сорока минут перестаёшь замечать что бы то ни было. Теперь я гоняю запись на удвоенной скорости и ставлю метку везде, где меняется характер шума, а потом слушаю только вокруг меток. Из четырёх часов меток набралось девятнадцать, из них живых четыре.

Ещё из уцелевшего: трамвай, проехавший в 5:12 по пустой улице. Не сам трамвай, а короткий скрип на повороте, миллисекунд четыреста, очень грязный, с двумя ясными обертонами. Он теперь стоит вместо рабочего барабана в одном месте, и никто, кроме меня, не догадается, что это.

Что я делаю не так и знаю об этом: у меня почти на всех записях есть шум рук. Рекордер я держу, а не ставлю, потому что штатив с собой в час ночи брать лень, и в итоге каждый третий фрагмент приходится чистить или выбрасывать. Ветрозащиту в первую ночь я тоже забыл и потом импровизировал. Выглядело это плохо, работало примерно никак.

И одно наблюдение, которое я себе записал отдельно. Хорошие полевые записи получаются не там, где красиво звучит, а там, где звук чем-то занят. Шахта работает, трамвай едет, дверь закрывается. Если звук просто существует, вода, ветер, шум города вообще, из него потом ничего не растёт, он остаётся фоном на любой громкости.

Следующий выход планирую в депо, если пустят. Там всё чем-то занято.